Василий Шукшин Хахаль Костя Жигунов ездил в командировку в краевой центр и там зашел к земляку своему Сашке Ковалеву. Сашка работал на стройке, жил в общежитии, в комнате на двоих. Сашка шумно обрадовался гостю, загоношился насчет выпивки, сосед и товарищ Сашкин организовал яичницу. Выпили. Сидели втроем, беседовали. Строители, в общем, хвалили свою жизнь, но и ругались тоже много. Главное - с деньгами туго. - Сколько в среднем выходит? - спросил Костя. - Сто пятьдесят самое большое... Больше не дадут заработать. - Ну, братцы!.. Надо совесть иметь. Я техникум кончил, работаю завгаром, и то столько не получаю. - Сравнил! - только и сказали строители. - Город - это город: здесь рубль - за два, а тройка - за рубль. - Как мои там? - поинтересовался Сашка. - Давно их не видел... Сеструху, правда, видел раза два. Ничего вроде. Ты в отпуск-то приедешь? - Не знаю. Пошли к бабам? - Как это? - Ну как?.. У меня одна есть, скажем ей, она приведет еще. А чего вечер зря пропадать будет. Пошли. Костя женился лет пять назад и ни разу еще не изменил жене, даже как-то не думал об этом. Да и случая не было подходящего. - Хм... - Что? Пойдем похахалим. - Нет, я ничего. Пошли. Пошли, - это оказалось рядом - тоже общежитие, тоже с комнатами на двоих. "Во житуха-то! - подумал Костя. - И ходить далеко не надо". Сашкин товарищ отвалил куда-то наособицу, а Сашка и Костя постучались в дверь, обитую дерматином. - Пообивают двери - все казанки посшибаешь об эти скобки, - недовольно заметил Сашка. - Обили дверь, значит, проведи звонок! Так я понимаю. Нет, звонок стоит денюжку - пусть люди пальцы сшибают. - Хахали. Ходят-то... - А? - Не люди - а хахали. - К ним не одни хахали ходят, - Сашка опять постучал. - А хахали что, не люди? За дверью молчание. - Может, нет дома? - Дома. Голые, - Сашка еще постучал в железную скобочку. И поморщился. - Кто? - тоненько спросили из-за двери. - Мы-ы! - тоже тоненько, передразнивая голосок, откликнулся Сашка. - Сейчас! - Я ж говорю, голые, черти. - Почему голые-то? - Ну, с работы пришли... Переодеваются, умываются. - Тоже на стройке работают? - Но. - Может, мы не вовремя? - Все в порядке, - успокоил Сашка. И крикнул: - Скоро вы там? С той стороны двери щелкнула задвижка, хахали вошли. У Кости вдруг взволновалось сердце, когда он переступил запретный в его положении порог. - Нинон? - удивился Сашка. - Ты приехала? Вот кстати! Нинон - рослая, чернобровая девушка, грудастая - она-то и колыхнула Костино сердце, Нинон. Так бывало - тоже теперь забытое чувство - при находке какой-нибудь, когда сердце вот так же вздрагивало, ошпаренное нечаянной радостью: "Неужели это мое?" В комнате жили две девушки - Нина и Валя. Костя сообразил: раз для Сашки новость, что Нина приехала, стало быть, его... хахалиха, что ли, Валя. Валя тоже милая девушка, но Нинон... Костя украдкой взглядывал на чернобровую, и ему не верилось, что просто так - ни за что ни про что, даром - судьба возьмет и подарит ему эту красавицу. Но похоже, что так: Сашка успел подмигнуть другу и показал глазами на Нину. Сашка, между тем, молотил языком, и у него это получалось славно. - Нина, ну, как отдохнула? - Хорошо, Саша. Очень хорошо, - Нина чуть ударяла на "о", выкругляла слова, подталкивала, и они катились - легко, как колесики. - Покупалась в речке... Ох, хорошо! - Да где уж там хорошо-то? Скучно небось? - Господи, а чего мне надо? Сходила в кино, раза три на танцы - не манит... В огороде больше копалась. За ягодами ходила. Костя слушал девушку... И так бы и слушал, и слушал ее - не надоело бы. "Какое тут к черту хахальство! - подумал. - Тут впору - жениться на такой". Валя была побойчей, поострей на язык, немножко пустомеля. - А у нас... Ты знала Зинку-то Хромову? Палка такая ходила, волосы седила... - Но. - Замуж вышла за Валерку Семенова. - Он же женат! - Бросил. Позарился!.. Доска доской, ничегошеньки нет, и вот - пожалуйста. - А дети были? У Валерки-то? - Нет, не было. Он ходит теперь, треплется: я, мол, потому и бросил, что рожать не может. Ой!.. Посмотрим, сколь тебе эта жердь нарожает! Стыдно - вот и нашел отговорку. "Да как же это к ним так ходят - к бабам, и все? - все больше удивлялся Костя. - Приврал, видно, Сашка, хвастанул. Выпил маленько и прихвастнул. Не похожи они на таких... Обыкновенные девки, и рассуждения у них нормальные - женские". Сашка торопил события. - Давайте знаете что - выпьем! - предложил он. Отчаянная головушка. - Ко мне как-никак друг приехал. К изумлению Кости, девушки легко согласились. - Валюха, мы - в магазинус, Нинон с Костей - соображают насчет картошки дров поджарить. Пистро! Пистро! Душа горит. И Нинон с Костей остались одни. "Ну и что я должен делать? - растерялся Костя. - Анекдот, что ли, какой-нибудь рассказать?" Перебрал в памяти анекдоты, какие знал - все похабные. Нина расстелила на полу у двери газету и принялась чистить картошку. - Вы в командировку, что ли? - спросила она. - Ага. Надо... Замолчали. "Ну и фраер же я! - мучился Костя. - Совсем язык проглотил". Долго молчали. - Зинка-то! - вдруг сказала Нина. - Надо же... замуж вышла, - и покачала головой. И усмехнулась. "О-о! - ужаснулся Костя. - Это ж она при мне... сама с собой разговаривает. За табуретку меня принимает". - У нас недавно случай был, - заговорил он. - Пошли бабы за малиной на остров... Берут. А с той стороны острова - протока, она летом мелеет здорово. Ну медведь и перешел ее... - Медведь? - Медведь. Перебрел, значит, и тоже - к малинке, они любят ее. А одна баба у нас есть, смешная такая!.. Наткнулась на рясный куст и успевает в две руки, и успевает. Вдруг слышит: с той стороны кто-то подошел к кусту... А куст-то большой - не видно. А она, баба-то, и говорит: "Это ты, Нюра?" Думала, товарка с той стороны подошла. А медведь-то как рявкнет!.. - Костя засмеялся. Нина слушала. - Как он рявкнул, баба бросила ведро и драла. Бежит и орет дурным голосом: "Мишенька, у меня дети маленькие!" - Костя опять засмеялся, долго смеялся, представив, как летела по кустам перепуганная баба. - Дак, а что, он за ней, что ли? - Медведь? Да нет, он в другую сторону побежал - к протоке. Он сам напугался. А ей казалось, что он следом бежит. Вот она и кричала про детей. - Закричишь, - Нина так и не посмеялась. - Шутка в деле - медведь! - и продолжала чистить картошку. - Нет, у нас их нету. У нас - змеи. - Гадюки? - Но. Да большие! Тоже - берешь ягоду-то, а сама думаешь: "Ох, чикнет сейчас, ох, чикнет". - Надо ежей разводить. Вот где-то, в Болгарии кажется, змей в одном месте было - кишели. А место само по себе очень здоровое - хорошо бы курортов настроить. Так они что сделали: взяли ежей там развели, и все. - Дак они что, едят змей? - Еще как! Ежи и свиньи - жрут за милую душу. Кабаны еще дикие - тоже едят. У меня брательник на Кавказе служит, один случай в письме описывал. С кабанами связано. Один колхоз держал свиней на откорме где-то... подальше от жилья. Ну, и они паслись, ходили одни, а к вечеру сами приходили в загон. А однажды они не пришли к загону. Выяснилось, что они встретились где-то с дикими кабанами, и те сманили их с собой. Суток трое их не было... Искали, но без толку: далеко куда-то ушли. Потом пришли, но не все. Из тысячи, кажется, штук пятьсот вернулось только... - А те остались? - Те остались. Но эти, которые вернулись, такой приплод принесли, что колхоз даже обрадовался. Нина засмеялась. - Вот, говорят: нет худа без добра. - Да. Еще говорят: не было бы счастья, да несчастье помогло. У меня зять помер с такой поговоркой. - Как же это? - Да у него голова что-то болела. Болит и болит голова, ну а к врачу, знаете, - все некогда, да, может, обойдется... А тут - дотерпел, что сознание потерял. Ну, его в больницу. Сеструха потом рассказывала: "Прихожу, говорит, к нему, а он мне и говорит: "Вот, говорит, не было бы счастья, да несчастье помогло. Теперь хоть вылечусь". Рад был, что в больницу попал. Веселый лежал... Потом помер". А жили они за Новосибирском, далеко. Ну, что: надо ехать за ним. Он был из нашего села, Сашка его знал. Хоронить надо на родине. Я поехал. А было начало ноября, река только становилась. А мост у нас был наплавной, к зиме его разбирали. Самая распутица. Я туда-то на моторке пробился, а оттуда - это уж дня через четыре - реку уже схватило. Пешие ходят, досок накидали - ничего. А с гробом-то как? Ну, я сестру с ребятишками перевел по доскам, а сам вернулся, нанял подводу и поехал вверх по реке - там, говорят, схватило покрепче. И вот мы с возчиком выбрали такое место - вроде, ничего, можно. Разогнали коня, а сами - в стороны от саней. Лед трещит, гнется, мы бежим и со стороны орем на коня. А он сам уж - дай бог ноги, самому охота живому до берега добежать. Как переехали, не знаю. Хороший мужик был, зять-то. Жалко. Тридцать три года всего было. Двое детей осталось... Эта грустная история рассказана была, как понял сам Костя, совсем некстати. Он замолчал. На какое-то время он забыл и про Нину и зачем он пришел сюда - вспомнил зятя-покойника. Ребятишек-племяшей вспомнил... И почему-то совестно стало. Закурил. И в это время пришли Сашка с Валей. Пришли веселые. Сашка вовсю дурачился. - Спорим? - кричал он. - Давай спорить! - Чего вы? - спросила Нина - Она не верит, что я могу выпить бутылку вина, не держась руками. - Кто спорит, тот... - Да это мы слышали! Скажи, что тебя сперло. Мне только напиваться неохота, а то бы я показал. - А как это? - Вон чайник, да? Я б счас вино вылил в него, носик в зубы и... - А-а. - Вот те и "а-а". Ну, как тут у вас? - Я еще картошки только начистила. - Ну-у, товарищи!.. Чем вы тут занимались, не знаю. Не знаю. Нинон, чем вы тут занимались? "Трепач, - с яростью подумал Костя. - Носик в зубы..." - Долго с этой картошкой, - сказала Валя. - Ну ее к черту! Закусим чем-нибудь. - Идея! - подхватил Сашка. - Выпьем и пойдем на танцы. Нина остановилась с тазиком в руках. - Ну? - Как, Костя? - Да мне-то, господи!.. Нужна мне эта картошка. Так и порешили - не возиться с картошкой. Сели за стол. После двух стаканов вина Косте стало веселей. - А где тут у вас танцы? Далеко? - В парке. - Пойдем, Нина? - Мне что-то неохота. Не манит. Можно сходить, только я танцевать не буду. - Почему? - Не умею, как они. Совестно. - Ерунда! - раздухарился Костя. - Я могу дрыгать ногами не хуже их. До парка решили идти пешком. Валя с Сашкой шли впереди, Нина с Костей сзади. Костя начал помаленьку растрачивать веселье из груди. Опять подступили к сердцу неловкость и стыд, и, как он себя ни взбадривал, как ни старался настроиться на беспечность - не получалось. Он взял Нину под руку и шел так, молчал. Зато Сашка впереди строчил, как из пулемета, Валя то и дело смеялась громко. Костя завидовал земляку, понимал, что только так и нужно сейчас - нести околесицу, чтоб уши вяли. Только так и надо. Но Костя боялся, что если он начнет говорить, то его опять поведет куда-нибудь не туда. Про гроб начал давеча!.. "Смотри ты, какой он стал! - думал о Сашке. - Наблатыкался". - Расскажи чего-нибудь, - попросил он девушку. - Чего рассказать? - Ну... веселое что-нибудь. А то со мной с тоски завянешь. - А я вот так вот люблю: ходить и смотреть на людей. И отгадывать про них... - Ты что, ворожейка? - Костя посмеялся насильственно и снова остро почувствовал, что это глупо - что он хихикает. - Не ворожейка, - серьезно сказала Нина, - просто хожу и отгадываю: вот у этого горе какое-то, а этому - только до постели добраться, с работы идет. А другому, посмотришь, - ничегошеньки не надо: куда-нибудь придет... "Это она про меня, наверно". - Знаешь, - сказала вдруг Нина, останавливаясь. - Пойдем на реку. Там хорошо. - А они? - А что они? - Ничего? Оставим-то их... - Ничего, - Нина посмотрела на своего кавалера, и тому показалось, что она усмехнулась. "Ну, давай, Костя, - серьезно подумал он, - не будь же уж совсем-то чумичкой: девка сама подсказывает. Совсем, что ли, баран?" - У меня там скамеечка есть... Сидишь, думаешь... Хорошо. Иной раз дотемна досидишь. - Одна? - Костя только что не взбрыкнул - так ему хотелось показаться игривым. - Одна. - О чем мысли? - Не знаю. - Вот это да! Как же так? Сидеть, думать, а о чем - не знаю. - Не знаю. Сижу - вроде, думаю, а спроси - не знаю, о чем. Может, вспоминаю... Я маленькая бойкая была, в школе озоровала... - А теперь? - Теперь другая. - Замуж пора, - брякнул Костя. - Была, - просто сказала Нина. - Была? Где, здесь? - Здесь. Полтора года была замужняя женщина... - Ну? - Теперь нет. Опять на танцы хожу. - А почему? - Разошлись. - Как так? - Что? - Почему разошлись-то? - Не надо об этом, - попросила Нина. - Не бывает, что ли? Не скажешь, чтобы в голосе ее слышалась грусть или скорбь, но была в ее голосе, глубоко спокойном, - усталость. Как будто накричался человек на том берегу реки, долго звал, потом сказал себе тихо, без боли: "Не слышат". Некоторое время шли молча. Шли по набережной. Нина смотрела на воду, Костя сбоку разглядывал ее. И досмотрелся до того, что забыл неловкость и крепко прижал ее руку к своему боку. Нина повернулась к нему... - Почему разошлись-то? - вылетело у Кости. Он не хотел больше об этом. Он чуть не взвыл от отчаяния. Вовсе ему неинтересно было знать, из-за чего разошлись Нина с мужем. И ведь хотел-то он сказать что-нибудь доброе, ласковое, а... Тьфу! Нина усмехнулась... И ничего не сказала. Между тем подошли к той самой скамеечке, где любила сидеть Нина. За домами на той стороне садилось солнце. Небо было темное, мутное, река черная... А там, где садилось солнце, обозначился слабый румянец зари. По обоим берегам зажглись на столбах огни, и по воде, поперек реки, заструились тоненькие светлые вилюшки... Наносило холодом от воды... Костя снял пиджак и накинул на плечи Нины. Когда накидывал, то хотел тут же и приобнять ее. Нина спокойно отстранилась и спокойно сказала: - Не надо. С удовольствием устроилась удобней в пиджаке и продолжала смотреть на воду. Костя закурил. Долго молчали. - Домой-то не лучше уехать? - сказал Костя. - Все равно, - не сразу откликнулась Нина. Помолчала и еще сказала: - Устала я как-то. - Домой надо, - опять сказал Костя. - Дома хорошо, - согласилась Нина. - Тебе сколько лет? - Двадцать три. Костя не знал, о чем еще говорить. Замолчал. Но теперь почему-то не мучился, что молчит. "Обязательно тискаться, что ли?" - подумал сердито. Чахоточный румянец за рекой погас. В той стороне на небе светлела только одна бледная пролысинка. Вода сделалась совсем черной, маслянисто-черной, неслышно текла на середине, а здесь, у берега, сонно покачивалась и лизала жирный гранит. - Пошли потихоньку к дому, - сказала Нина. И поднялась. - Не холодно без пиджака-то? - Нет. - Ну, пойду в нем. Зябко. - Не простыла? - Нет, так чего-то. Тихонько шли до общежития. Костя и сам сейчас - не то думал, не то вспоминал что-то такое. Вообще грустно было. - Пришли, - сказала Нина. - Сашку я уж теперь не дождусь... - Они долго будут. - Скажи, что я ушел в гостиницу. А завтра - домой. - Счастливо. Костя пожал крепкую ладонь девушки... Задержал ее в своей руке. Нина улыбнулась, отняла руку, еще сказала: - Счастливо, - и пошла. И ушла в подъезд, не оглянулась. Костя пошел наугад переулками - потом где-нибудь на большой улице можно спросить, как пройти к гостинице. Думал о Нине... Шевельнулось в груди нечто вроде жалости к ней - или он попробовал пожалеть? - очень захотелось, чтоб у ней в жизни случилась бы какая-нибудь радость. "Все мы какие-то...", - подумал он и о себе. И не додумал. Стал слушать: где-то во дворе или в переулке молодые девичьи голоса тянули: ...Мою печа-аль, мою печа-аль, А я такой, что за тобо-ою Могу пойти в любую даль. А я тако-ой... - Пойдешь, пойдешь, - сказал Костя вслух. И встряхнулся, точно хотел смахнуть с себя стыд и бестолочь сегодняшнего вечера - вспомнил свои рассказы про медведя, про гроб... - Тьфу!